Сиделец Иван – потомок Чингиз-хана

Седьмой десяток лет для этого человека еще не возраст. Ни единого седого волоса, лицо в глубоких складках морщин, но гладко выбрито. Скромно и чисто одет. Он уникален. Закрыт, как кокон, но любит поговорить, словно ребенок, долго пребывавший в одиночестве. Он профессиональный сиделец, ходок по тюрьмам с многолетним стажем и опытом зоновской жизни. Не видел этого мужичка лет десять, как оказалось, большую часть из них мой знакомец провел в Новотроицке, «у хозяина». Появился нежданно: пешком пришел из соседнего города к родителям и на правах родственника попросился погостевать после тюрьмы. Пока свое жилье не вернет. Ему не отказали, живой же человек.
Мы, неспешно беседуя, прибираем садовый участок. На вопрос: сколько раз попадал за решетку, Иван предпочитает не отвечать, усмехается.
Он интересен. Пытается копать картошку, но не понимает, как она, проклятая, растет, не видит рядков с высохшими стеблями, а потом собирает в ведро всю подряд, поясняя, что мелкая еще вкуснее: ее надо варить в соленой воде, а есть вместе с кожурой. На самом деле он просто забыл, как картошку выращивают, забыл, что такое работа на земле, каким трудом добывается кусок хлеба.
Впрочем, охотно философствует на тему труда. По его мнению, столько мужиков тюрьма испортила - не счесть. В последние годы работы там нет, сидельцы едят и спят. Барыги из заключенных промышляют нехитрыми способами, но главное - отучаются трудиться. Последнее честно относит, в первую очередь, к себе.
О прожитой жизни Иван рассказывает немного. Знаю только, был он когда-то рабочим никелькомбината, жил с многочисленными детьми в бараке. Заслужил пенсию «по горячей сетке» и увез семью на Север зарабатывать квартиру и большие деньги. Там ушел из семьи и первый раз сел, если не ошибаюсь, за уклонение от уплаты алиментов. Потом попадал в тюрьмы за пьяные драки, поножовщину и прочие нелады с законом. За кражи не сидел.
Открыв свой тюремный стаж в зрелом возрасте, он большую часть жизни получал и отбывал сроки. В отношениях с себе подобными ценит только собственные жизнь и достоинство. Последний раз отбывал наказание за убийство в пьяной драке из-за обидного слова. Он тюремный философ. Его философское кредо: «Не быть чертом». Черти – это мужики, опускающие руки при первых жизненных трудностях. На воле они живут за счет семьи или медленно спиваются. Ошиваются по помойкам и свалкам в поисках дармового куска протухшей колбасы. В тюрьме они перестают следить за собой и составляют едва ли не низшую касту лагерного общества. За лишний кусок «черти» готовы унижаться до бесконечности.
Сиделец Иван не «черт». Поэтому он постоянно выбрит и чист. Одежда приведена в порядок, рванина аккуратно зашита.
О человеческих пороках говорит просто: «Привык ко всему. Могу не пить, не курить. Даже могу не есть. После последней отсидки организм не принимает жирной пиши, ем очень мало. Чай или чифир не потребляю вообще».
В тюрьме он также живет на особинку. Не лезет в чужие компании, не просит специального лечения и диетического питания, хотя давно получил инвалидность из-за слабого сердца. Сторонится землячеств и барыг. Из круга финансовых интересов соседей по казарме, к которым относится несколько презрительно, Иван выпадает, поскольку неприхотлив и выгодным покупателем сигарет, водки, носков не является. Не принимает он тюремных барыг-спекулянтов. Те от нечего делать, от природной жадности постоянно меняют шило на мыло, выпрашивают или отрабатывают у богатеньких сидельцев с крепкими связями сигареты, мыло, носки, продавая их соседям по казарме. Ему противны такие пронырливые дельцы.
Для жизни он выбрал философию стоика-аскета и довольствуется минимальными потребностями. Философия его - чисто тюремная: одинокий человек, пытающийся выжить. Он и на воле одинок, хотя по белому свету бывших жен и детей у него предостаточно. Но помнит только тех родственников, которые могут принести хоть какую-то пользу. Десятки лет не был на могиле матери, но с энтузиазмом может говорить на темы родственных отношений, собрался, когда разбогатеет, съездить на могилы всех родственников, привезти по горсти земли и отнести на кладбище, чтобы живым было кому поклониться в день памяти.
О многочисленных землячествах по национальным признакам говорит с некоторым презрением. Южан уважал только в молодости за гордый нрав и горячую кровь. У «хозяина» понял, что они, как правило, только племенем и живут. Когда все зоны объявляли голодовку, национальные группки держались особняком, как он говорит, жрали передачки. И искренне не понимает, как цыганским баронам и прочим князькам постоянно попадают баулы с провизией.
Наивность его удивительна. Сын одинокой русской интеллигентной библиотекарши, в молодости он гордился собственным происхождением, считая себя по отцовской линии казахом и предком самого Чингиз-хана. Сейчас он называет себя русским Иваном, с неприязнью говорит о представителях других народов, готовых в тюрьме на любые гадости за кусок «хавки». Словно это свойство национальной принадлежности, а не характера.
Я понимаю, что тюремный национализм сидельца отражает мировоззрение тюремного сообщества, вынужденного сосуществовать рядом с кровавыми кавказскими боевиками, наркоторговцами из азиатских республик. На их фоне доморощенные воры, убийцы и грабители выглядят мирными соседями по общежитию.
За годы «отсидки» Иван похоронил десятки своих сокамерников, говорит, что есть старцы, которых он называл дедушками. К некоторым из них относится с уважением до сих пор. К тем, кто сохранил человеческое достоинство, не лез первым в столовую, расталкивая народ клюкой, не спекулировал своими болезнями, содержал себя в чистоте и порядке.
Не приспособлен, искренне не понимает современную жизнь на воле. На кусок хлеба при социализме он зарабатывал тяжелым трудом мастерового в плавильных цехах. И тайную гордость рабочего тех времен сохранил до наших дней. Временному гостю капитализма кажутся непонятными и удивительными сегодняшние отношения. Он спокойно говорит, что живет и будет жить в социализме, ему там лучше. Не приняв капитализма, он выбрал философию индивидуального отказа от любых излишеств.
Мы разговариваем о будущем, продолжая нехитрую садовую работу. Даже яблоки из-под яблони собрать он не умеет: так и норовит набрать в ведро все подряд, полагая, что гнилые можно потом обрезать и съесть.
Самая большая проблема для Ивана – милиция. Он опасается, что, освободившись досрочно и находясь под надзором, может вновь угодить за решетку. Найдется повод или чужое преступление, которое могут «пришить» без вины.
Мне такую ситуацию представить трудно, но, как говорится, от сумы да тюрьмы...
О гражданской жизни Иван не переживает. Уверен, что свою жилплощадь восстановить сумеет. Все же садился, когда закон сохранял за тюремным человеком право на государственные квадратные метры.
Не особо веря в быструю удачу с жилплощадью, я искренне посоветовал ему жениться на какой-либо вдовушке из прежних знакомых. Он посмеялся, с уверенностью подтвердив, что еще на пару десятков лет его хватит.
Несколько дней спустя наш сиделец исчез на недели. Старики переживали, сердились, искали по больницам. Он пришел за своими вещами здоровый, не нуждающийся в опеке, живущий своей жизнью. При последней встрече Иван с искренним огорчением признался, что обошел всех бывших товарок, но беда – померли уже одинокие знакомые бабы из его поколения. Нет подруг для женитьбы.
Зато другая радость – получил пенсию и уже имеет угол для самостоятельного жилья. Осталось только давно вышедшую из моды одежду забрать из гаража, где она лежала в старом сундуке, дожидаясь прибытия из неволи своего нестареющего хозяина.
Он будет тихо и незаметно жить на пенсию до тех пор, пока не обрастет новыми друзьями, до нового зигзага в своей судьбе.
С. ГРИГОРЬЕВ.