Выдвиженка от артели оказалась крепким орешком

У нее были две фамилии, да что-то косо смотрела жизнь. Третья – не иначе как вызов неласковой судьбе: Пальчик. Но именно с ней-то Наталья Никифоровна и выстояла, не сломалась назло всем бедам. Не согнулась и сегодня, в свои девяносто два. Может, оттого, что ничего не забыла и сила в ней как раз от перенесенных мук.
Двадцать первый год
– Орская я, тутошняя, значит. Отца звали Никифором, мать – Феклой. В семье восьмеро – родились один за другим, считай, без перерыва. Ютились на Пятой улице, которая сейчас – Кирова, в избе из одной комнаты. Ребятня ложилась на полу, родители спали на койке. Назывались мы Гранкины, пшеницу сеяли, то есть крестьянствовали. Взрослые, конечно, надрывались от зари до сумерек. С меня – пятилетней – какой толк, только хлеб зря ела. Правда, веник в руки все же давали, чтоб к труду сызмальства приспособить. Однако без тычков и подзатыльников, а с лаской.
В общем, жили – дай Бог каждому. Да только вдруг умерла наша мама. Опухоль на шее образовалась. Фельдшер разрезал и отослал домой. Скончалась, бедная. Помню, стояли мы рядом возле кровати, свечки зажженные держали. Через неделю вслед за ней отец отправился. Возил хлеб сдавать по продразверстке, крепко застудился, видно. Гроб не на лавке – на полу поставили, в доме из взрослых – никого. Потом тетка пришла.
Два старших брата – Федор и Иван – до революции офицерами царю служили, на сторону красных перешли, а после один учителем стал, а второй осел в Оренбурге, изучил бухгалтерское дело. Федор нас в детдом не отдал, повесил на свою шею.
В двадцать первом голод начался. Мы кожу со скотины опалим, порежем на куски, в чугун – и жуем. Брат ходил к тетке, у нее муж в банке работал, приносил горсть муки. Тем и спас от смерти. Я на нее насмотрелась! Теткин дом возле мечети. Взберусь на крышу, оттуда видно, как из детского приюта покойников вывозят на санях. Руки, ноги свисают, болтаются. А между нынешней аптекой и десятой школой находился пустырь. На нем голодные ловили арканом обессилевших людей, убивали и ели. Так говорили. Народ боялся детей из дома выпускать. Кошек и собак всех извели до того еще. Бывало, плетется человек по улице, а потом упал и дух из него вон. Опасались двери чужим отворять, а их много в городе появилось. У самих крошки наперечет. Через некоторое время нас в столовую определили, пускали по списку. Иначе и Гранкиных бы недосчитались.
В двадцать третьем меня в школу записали. Четыре класса проходила, к Ивану в Оренбург отправили. А он под сокращение угодил. Чем платить за пятый? Иван ходил на биржу труда. Однажды выкрикнули: нужен бухгалтер в совхоз. Я вернулась в Орск. И тут мне наконец повезло – поступила на курсы кройки и шитья.

Тучи над городом встали
Я часто вспоминаю прошлое, бумажки свои ворошу. Вот одна из них из тридцать третьего года: «Дана сия справка тов. Гранкиной Наталии Никифоровне в том, что она действительно является выдвиженкой от артели «Текстильщик» из портновского цеха на Промстрахкассу в качестве соцбытовика-инструктора, что и удостоверяется». Меня в Самару тогда посылали. Вернулась – посадили на детсады. Они и в Орске организовывались, и в Банном, и в Колпаке. В командировку туда ездила. Кассу ликвидировали, устроилась в отдел железной дороги, затем в автоинспекцию секретарем.
В тридцать пятом вышла замуж. Ко мне парень ходил, уехал куда-то по делам. А дома-то не усидишь. Да и общественные нагрузки я несла, не отлынивала. В самодеятельности участвовала. Роли мне в спектаклях не давали из-за моей стеснительности, зато поручали сценарий вести, артистов на сцену выпускать. Само собой, с подругами в кино бегали. Однажды за нами увязался Иван Двуреченский. Вдовец, дочь имел. Слово за слово. Присылает сватов. А у меня же парень! Ваня не отступает, к брату – за помощью. Тот: я тебя не неволю, но мужик с житейским опытом. Ну, ладно. И не пожалела ни разу. Муж с меня пылинки сдувал, беспокоился, чтобы не простудилась, не надорвалась.
Гордилась я им. А как же: на мясокомбинате дизеля обслуживал, передовик, отрезом на зимнее пальто премировали. Дали отдельную квартиру. Жили душа в душу. В тридцать седьмом аресты пошли. Только и разговору: того взяли, другого, третьего. Одни вредители, оказывается, кругом. Стучали в дверь под утро, уводили. Возвращается как-то Ваня домой: забрали начальника Примака, меня хотят назначить. Я перепугалась, прошу, откажись, может, и с тобой то же будет, а у нас младенец. Уже сидели главный инженер Маркин, его помощник Сиротинский, мастера. Через неделю с мужем двое в форме вваливаются: переодевайся в чистое и следуй с нами. Фамилии их я запомнила: Утехин – местный, Власов – приезжий. Сердце мое оборвалось. Ваню взяли в среду, в четверг умер девятимесячный сынок.

Жена врага народа
Стали мы ходить к милиции. Она и теперь там. Нас отгоняют. Боимся, а родные-то дороже. Хоть бы весточку какую получить. Ловим каждое слово. Слышим: машины с полными кузовами арестованных и их семьями направляются в область, там их сортируют, детей отбирают и дают им другие имена. День минул, третий… Утром повестку приносят: явиться в НКВД к полвосьмого вечера. Утехин все Примаком интересовался, компромат искал. А что я могу сказать! Но он не отстает. До полуночи держал. Дома меня и не ждали, считали – конец. Однажды на улице встретился Власов. Я к нему: что с мужем-то? А он в ответ: не спрашивай и даже близко к милиции не подходи. Осталась я без жилья, никому не нужная, жена врага народа. С работы выгнали. Взяли было в парикмахерскую, да, вижу, косятся, осуждают.
Через месяц горькую участь разделил и брат Федор. Ему припомнили шесть лет лагерей, которые он получил за сущий пустяк. Не знаю, по какой надобности находился в Банном. И кто-то там запел: «Боже, царя храни». Федор не удержался и подтянул, ведь присягал же. Донесла какая-то комсомолка. А в этот раз подмели до кучи, на всякий случай. В Самаре умер.
Думаю, Орск пострадал не меньше остальных городов. Статистикой не владею. Говорю, что знаю сама. Подвалы здания, где располагался до недавнего времени физкабинет, были забиты репрессированными. Тюрьма из двух корпусов по улице Пушкина – тоже. Там, кстати, сейчас квартиры. У моих подружек Кахушевых пострадал отец – неграмотный рабочий. Попал в мясорубку возчик мясокомбината. Сиротинского так били, что умом тронулся: ни жену, ни детей не узнавал. Досталось Маркину, его жене лишь одежду вернули.
А вот Примака отпустили, хотя тоже пытали. Следователи хотели обвинить в том, что он недодавал предприятию электричество. Подняли все документы – не получается. Муж сгинул бесследно. Куда ни обращалась – глухая стена. В 1990-м из прокуратуры области прислали бумагу: «…Внесудебное решение от 14 августа 1937 года в отношении Двуреченского Ивана Ивановича, 1905 г. рождения, уроженца и жителя г. Орска, работавшего бригадиром по монтажу дизелей мясокомбината, отменено, и он считается реабилитированным (посмертно)». Суд творился скорый, расстреляли Ваню через две недели. Мне выдали его зарплату за два месяца. Заплатили за целую жизнь.

Скажу прямо…
Почему я дожила до девяноста двух? Не изошла жгучей обидой и ненавистью, так как добра на свете все-таки больше, чем зла. В трудную минуту люди меня поддержали, дали работу. В войну ухаживала за ранеными в госпитале, где теперь сорок девятая школа. Перевязывала пехотинца с фамилией Пальчик, получившего под Москвой немецкую пулю в бедро. Ехать ему было некуда, и он остался со мной. Звали тоже Ваней. Осколки раздробленной кости выходили долго, медикаменты всегда лежали на видном месте. В один из дней показалась пуля. Вытащила я и ее: сплющенную, изогнутую. Кровь хлынула фонтаном! Ничего – перетянула артерию, туго забинтовала. Прожили тридцать семь лет. Детей поставили на ноги, внуков дождались. Не забывают, не дают погаснуть интересу к жизни. Она действительно привлекательная штука. До сих пор читаю, смотрю телевизор и узнаю что-то новое. Так что возраст – понятие относительное. Если относишься к нему с пониманием, при чем здесь года!